А вот решил выложить свое избранное...
Nov. 9th, 2007 12:28 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
masterwindЛіна Костенко
Життя іде і все без коректур.
І час летить, не стишує галопу.
Давно нема маркізи Помпадур,
і ми живем уже після потопу.
Не знаю я, що буде після нас,
в які природа убереться шати.
Єдиний, хто не втомлюється, – час.
А ми живі, нам треба поспішати.
Зробити щось, лишити по собі,
а ми, нічого, – пройдемо, як тіні,
щоб тільки неба очі голубі
цю землю завжди бачили в цвітінні.
Щоб ці ліси не вимерли, як тур,
щоб ці слова не вичахли, як руди.
Життя іде і все без коректур,
і як напишеш, так уже і буде.
Але не бійся прикрого рядка.
Прозрінь не бійся, бо вони як ліки.
Не бійся правди, хоч яка гірка,
не бійся смутків, хоч вони як ріки.
Людині бійся душу ошукать,
бо в цьому схибиш – то уже навіки.
* * *
І засміялась провесінь: — Пора! —
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом —
дивлюсь: мій прадід, і пра-пра, пра-пра —
усі ідуть за часом, як за плугом.
За ланом лан, за ланом лан і лан,
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом,
вони уже в тумані — як туман —
усі вже йдуть за часом, як за плугом.
Яка важка у вічності хода! —
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом.
Така свавільна, вільна, молода —
невже і я іду вже, як за плугом?!
І що зорю? Який засію лан?
За Чорним Шляхом, за Великим Лугом.
Невже і я в тумані — як туман —
і я вже йду за часом, як за плугом?..
* * *
Василь Дробот
Мы проходим по свету, как гости,
И не знаем, что ждет впереди,
И судьбою не полные горсти
Прижимаем неловко к груди:
Не просыпать бы милость Господню,
В каждой крошке бы радость найти,
Чтобы каждый согрет был и поднят,
И не мог затеряться в пути.
И дошел бы уверенно-робко,
До конца не утратив межи,
Где Земля чуть заметною тропкой
Через вечность и частность бежит,
Где теряет свои очертанья
Ненадежная сущность дорог,
Где прозрение делится тайной,
Но берет твою душу в залог
* * *
Не помнят души ничего...
Вновь упав на землю с неба,
Как на это души глянут?
А.Радковский
Не помнят души ничего,
Поскольку память – это тело.
А что душа? Какое дело
Ей до рожденья своего
В обличье новом? О былом
Она не помнит и не знает.
Ее судьба – тропа земная,
Не задержавшаяся в том,
Ушедшем теле… Хоть бы знак!
Ведь от себя, не от кого-то!
Но память – чудо, а не квота
И не дается просто так.
* * *
Всем приходит одно и то же.
Все по-разному говорят.
Наши правды не так похожи,
Как в штакетнике ряд на ряд.
Наши правды – не только слово
Или чувство меж многих строк,
Но и пропасть, где мостик сломан,
А проходу подходит срок.
А шагам не дано повторов,
И ложится у ног твоих
Лишь соломинка, по которой
Пробегаешь в последний миг.
* * *
Не зря над притчей слёзы льют:
Ты думаешь, легко?
Верблюд, верблюд, ещё верблюд,
И все — через ушко
Идут, бросая все дела,
Со всех концов Земли.
И вот ведь, тонкая игла,
А всё равно прошли
В ушко, роняя пот со лба,
Срезая прочь углы...
Такая странная судьба
У маленькой иглы.
* * *
Миг назад делал шаг ты вверх,
А теперь продолжаешь – вниз,
И – единственную из вех
Повторяешь уже «на бис»,
Гордо смотришь друзьям в глаза,
Поощрительный слышишь визг.
Что за поступь! Не взгляд – гроза!
А на деле – шагаешь вниз.
Вот и пройден твой к небу путь,
И не важен твой перевал:
Вспомнив это, когда-нибудь
Не припомнишь, как называл,
Что за дерево было там,
Снег ли мёл, или дождь косил…
Видно, сердцу, как и устам,
Не хватило на «дальше» сил.
Видно, в старость не нужно виз,
Просто, сдаться – великий грех.
Жизнь уходит по склону вниз,
Неизменно ступая вверх…
* * *
Так свершается Божий Суд –
Издевательски, но без зла.
И тебя уже не спасут
Ни решения, ни дела:
Занесёшься и сразу – в грязь!
И поднялся б, да не с руки.
И теряешь почёт и власть,
И ломаются каблуки,
И летишь головою в пол
С места ровного – сам собой…
Остаёшься и гол, и зол,
Без борьбы проигравшим бой.
Остаёшься… И милость в том,
Что остался, а не погиб…
После пряника Бог кнутом
Проверяет тебя на сгиб.
Велимир Хлебников
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы.
П. Вяземский
Научи меня молиться,
Добрый ангел, научи:
Уст твоих благоуханьем
Чувства черствые смягчи!
Да во глубь души проникнут
Солнца вечного лучи,
Да в груди моей забьются
Благодатных слез ключи!
Дай моей молитве крылья,
Дай полет мне в высоту,
Дай мне веры безусловной
Высоту и теплоту!
Неповинных, безответных
Дай младенцев чистоту
И высокую, святую
Нищих духом простоту!
Дай, стряхнув земные узы
С прахом страннических ног,
Дай во мне угаснуть шуму
Битв житейских и тревог.
Да откроется Тобою
Мне молитвенный чертог,
Да в одну сольются думу
Смерть, бессмертие и Бог!
Галина Давыдова
В составе вашего одиночества –
тринадцать мыслей о сизых сумерках,
четыре с четвертью часа утренних
и ноль звонков – голосов из прошлого.
Стекут все реки, все камни сточатся,
все ветры стихнут – как будто умер кто,
все волки серые станут бурыми,
все звёзды ссыплются на пол крошками, -
и вы останетесь там, где заполночь
чернеет серый, сереет розовый,
разит разлукой от книг и загнанных
подальше в сердце всех мыслей пасмурных,
где снов не помнят, где злится заповедь
«не укради» - только будет поздно вам
её твердить над сгоревшей шапкою –
погаснут искры, поблекнут краски, и
на мягких лапах войдет раскаянье,
на холст тоски нанеся узорчатый
орнамент горького понимания
невозвратимости слов, никчемности
пустых стихов и уюта каменных
садов и стен...
Дмитрий Мельников
Там, где волк степной выдыхает начало дня,
там, где над рекой разгорается алый свет,
ты напой-напой, напомни мне про меня,
ибо смерти нет.
Нопой мне, напой мне,
что нас не догонит конвой,
по высохшей пойме
мы скоро вернемся домой,
мы скоро вернемся
туда, где покой и уют,
апрельское солнце
и бабушки в церкви поют,
И рычит кликуша на бездну святого огня,
я так долго слушал железо вокруг меня,
что уже не верю запилам про ад и рай,
спой мне, что с нами было, давай, давай...
* * *
Приди же ко мне, и услышишь хор голосов
совершенно победоносных - так музыка не звучит -
это узор полыни на рифах могильных плит.
Приди же ко мне, и такое узнаешь, что впрок
запасаться не станешь при конце всех почт и дорог.
Во мраке бетонных рощ тебе прокричит петух,
трижды тебя предаст твой православный дух,
здравый смысл отпадет, как короста, с твоей спины,
кожа имени лопнет, и станут видны ремни
гордости и сладострастья - приводные в твоей судьбе,
и тяжелый рок отзвучит, предоставив тебя – тебе.
Приди же на место мое - вдохни дыханье гиен
гибели и забвенья - предложи им себя взамен
всего остального мира, и узнай, что подвиг твой сер,
а последнее мужество - полумера в ряду полумер.
Никаких полномочий, никакой возможности, кроме,
как петь на столбе в горящей цветной соломе,
в пух и прах раздирая глотку, уже не чувствуя плоти,
превращаясь в огонь, божественный по природе.
* * *
Когда прабабку увели из рая,
пришла зима и начались снега.
Снег пальчиками трогала нагая,
и лёгкая и быстрая нога.
И не было ни ноября, ни скуки –
не названным открылся белый свет.
– Белым-бело, – она сказала в муке.
– Белым-бело, – услышала в ответ.
Следов цепочку тут же заметало.
От мира и от рая далеки...
Она ещё не ясно понимала,
что руку греть, что греться от руки.
* * *
Господь небес и огня,
Господь воды и земли,
сфотографируй меня
в мои блаженные дни,
когда горит бересклет,
цветет в полях иван-чай,
и расставания нет,
и невозможна печаль,
чтобы на карточке той,
среди твоей черноты,
я был такой же простой,
и невозможный, как Ты,
чтобы в момент, когда Ты,
из тьмы достанешь меня,
не исказились черты,
при свете Судного дня.
* * *
Перечитал, прочувствовал, прожил -
как поле перешел по середине лета,
и сам в уста померкшие вложил
обол прижизненного света.
Прожил, прочувствовал, как новый Полифем,
всю прелесть дудочки, мой Боже,
про смерть и про любовь, и про печаль, ничем
неутолимую, но все же
конечную... И вот в конце пути,
поняв, что Петр звенит ключами,
сказал Тебе на радостях: "Прости!",
столь невозможное в начале.
* * *
Ее душа очистилась в огне
от пролежней, от крови, от камней,
от слепоты - ото всего, что было
навершием ее живой могилы.
Ее душа устала воевать
и медленно поворотилась вспять
к началу полнозвучья, где слышны
божественные звуки тишины.
И тишина божественного смысла
окутала творение свое
и погрузила в инобытие,
прощая грех самоубийства.
Нужда и страх, страдание и смерть -
все рухнуло - осталась только твердь
небесных сил - и среди них твой голос,
твой ум, твоя сердечная веселость.
* * *
С теченьем лет, с теченьем дней
душа, живущая во мне,
с печальным шумом обнажалась
и становилось все ясней,
что это небо – из металла,
и эти губы – тоже зря,
что сделанного слишком мало,
и что конец календаря.
* * *
Там, где сердце твое не сгорит
на полынном огне,
начинается вид
горизонта на черной стерне,
начинается рать
белых ангелов, нимф и харит,
там, где сердце твое не сгорит
и не сможет упасть.
Высоко-высоко
ты за ними взлетишь в небеса,
широко-широко
расщеперишь пустые глаза,
и увидишь во сне
то, чем ты пренебрег наяву -
как по черной стерне
ветер гонит сухую траву...
Евгений Рейн
В последней пустой электричке
Пойми за 15 минут,
Что прожил ты жизнь по привычке,
Кончается этот маршрут.
Выходишь прикуривать в тамбур,
А там уже нет никого.
Пропойца спокойный, как ангел,
Тулуп расстелил наголо.
И видит он русскре море,
Стакан золотого вина.
И слышит, как в белом соборе
Его отпевает страна.
Зураб Ртвелиашвили
перевел Виталий Науменко
Это их право – родиться несколько раньше смерти,
чтобы под музыку на цыпочках семенить,
ночью ли, осторожно, путаясь ли в рассвете,
в сеть залучая ветер, танец без имени.
Это их право – убить в себе бескорыстно чувство,
коли оно бессильно перевозмочь корысть,
тридцать лет шествовать в тридесятое царство
и, досягнув совершенства, счастия не обресть.
Это их право – выстроить вавилонскую башню
с цепью ничтожных бойниц по громоздкой стене,
в гильдии избранных перебиваться чушью,
реки кроить, всё, что вне, оставляя в тени.
Их желанье понятно: двигаться в пустоту,
подгибаясь под грузом, не видя, что слева, что справа,
безмятежно уйти в ослепляющую высоту,
умереть подле будущего – их право.
Игорь Северянин
Встречаются, чтоб разлучаться...
Влюбляются, чтобы разлюбить...
Мне хочется расхохотаться,
И разрыдаться - и не жить!
Клянутся, чтоб нарушить клятвы...
Мечтают, чтоб клянуть мечты...
О, скорбь тому, кому понятны
Все наслаждения тщетны!..
В деревне хочется столицы...
В столице хочется глуши...
И всюду человечьи лица
Без человеческой души...
Как часто красота уродна
И есть в уродстве красота...
Как часто низость благородна
И злы невинные уста.
Так как же не расхохотаться,
Не разрыдаться, как же жить,
Когда возможно расставаться,
Когда возможно разлюбить?!
1916
Мне плакать хочется о том, чего не будет,
Но что, казалось бы, свободно быть могло...
Мне плакать хочется о невозможном чуде,
В твои, Несбывная, глаза смотря светло...
Мне плакать хочется о празднике вселенском,
Где справедливость облачается в виссон...
Мне плакать хочется о чем-то деревенском,
Таком болезненном, как белый майский сон.
Мне плакать хочется о чем-то многом, многом
Неудержимо, безнадежно, горячо
О нелюбимом, о бесправном, о безногом,
Но большей частью — ни о ком и ни о чем...
1917
Марина Цветаева
Большими тихими дорогами,
Большими тихими шагами...
Душа, как камень, в воду брошенный
Всё расширяющимися кругами...
Та глубока - вода, и та темна - вода...
Душа на все века - схоронена в груди.
И так достать ее оттуда надо мне,
И так сказать я ей хочу: в мою иди!
27 апреля 1920
Ты пишешь перстом на песке,
А я подошла и читаю.
Уже седина на виске.
Моя голова -- золотая.
Как будто в песчаный сугроб
Глаза мне зарыли живые.
Так дети сияющий лоб
Над Библией клонят впервые.
Уж лучше мне камень толочь!
Нет, горлинкой к воронам в стаю!
Над каждой песчинкою -- ночь.
А я все стою и читаю.
* * *
Ты пишешь перстом на песке,
А я твоя горлинка, Равви!
Я первенец твой на листке
Твоих поминаний и здравий.
Звеню побрякушками бус,
Чтоб ты оглянулся -- не слышишь!
О Равви, о Равви, боюсь --
Читаю не то, что ты пишешь!
А сумрак крадется, как тать,
Как черная рать роковая.
Ты знаешь -- чтоб лучше читать --
О Равви -- глаза закрываю...
Ты пишешь перстом на песке...
Москва, Пасха 1920
Анна Ахматова
Вечерние часы перед столом.
Непоправимо белая страница.
Мимоза пахнет Ниццей и теплом.
В луче луны летит большая птица.
И, туго косы на ночь заплетая,
Как будто завтра нужны будут косы,
В окно гляжу я, больше не грустя,
На море, на песчаные откосы.
Какую власть имеет человек,
Который даже нежности не просит!
Я не могу поднять усталых век,
Когда мое он имя произносит.
1913
Забудут? - вот чем удивили!
Меня забывали не раз,
Сто раз я лежала в могиле,
Где, может быть, я и сейчас.
А Муза и глохла и слепла,
В земле истлевала зерном,
Чтоб после, как Феникс из пепла,
В эфире восстать голубом.
21 февраля 1957. Ленинград.
Не знаю, что меня вело
Тогда над безднами такими.
1961
Не смущаюсь я речью обидною,
Никого ни в чем не виню.
Ты кончину, мне дай не постыдную
За постыдную жизнь мою.
1910-е годы
Смирение! - не ошибись дверьми,
Войди сюда и будь всегда со мною.
Мы долго жили с разными людьми
И разною дышали тишиною.
Февраль 1960
Там такие бродят души, -
Спят такие сны...
И я все согласна слушать,
Кроме тишины.
1962
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
1912
Уильям Блейк
В одно мгновенье видеть Вечность,
Огромный мир— в зерне песка,
В единой горсти— бесконечность,
И небо— в чашечке цветка.
Х. Кортасар
Ты видел
ты истинно видел
снег звёзды шершавые руки ветра
Ты трогал
ты подлинно трогал
хлеб чашку волосы женщины которую ты любил
Ты жизнь ощущал
Словно удар в лицо
Словно мгновенье паденье бегство
Ты знал
каждой порой кожи ты знал
Вот глаза твои руки твои сердце твоё
Необходимо от них отказаться
необходимо выплакать их
необходимо придумать их заново
* * *
Когда небесной розы лепестки
Нам отсчитают время возвращенья
И неподвижною безмолвной тенью
Застынут слов холодные ростки,—
Пусть нас любовь проводит до реки,
Где отойдет челнок— спустя мгновенье,
Пусть имя легкое твое, в смятенье,
Проснется в линиях моей руки.
Я выдумал тебя— я существую,
Орлица, с берега, из тьмы слежу я,
Как гордо ты паришь, мое созданье,
И тень твоя— сверкание огня,
Из-под небес я слышу заклинанье,
Которым ты воссоздаешь меня...
Нью-Дели 1968 г.
* * *
Когда почти неслышно, запоздало,
Жизнь всё же возвращается: дыханьем
прохлады, облаком летящей гранью
стакана— как в нём солнце заиграло!—
и в утренней лазури замелькала
стремительная тень пичуги ранней,
а поцелуй— лишь губ воспоминанье
о том, что раньше сердце обжигало.—
я вновь тебя рождаю; в мире целом
лишь ореол твой, как и прежде, ярок
(он сохранил все многоцветье детства),
Ты одиночество преодолела.
любовь и заркало— твой мне подарок,
но мне в него не суждено глядеться.
Эри Эамелэ
Это меня. Пропустите.
С собой не зову никого,
Впрочем... Если хотите,
Но нету там ничего.
Для одного - дорога,
Для одного - жилье,
Черный пес у порога...
Каждого ждет свое.
Каждому - срок расплаты,
Каждому есть судьба.
Это - мои утраты!
Это - моя борьба!
Долгое ожиданье -
Руки мои пусты...
Это - мои метанья!
Это - мои мечты.
Я подхожу к порогу.
С собой не зову никого,
Это моя дорога.
Нет там для вас ничего
.
Борис Чичибабин
Трепещу перед чудом Господним,
потому что в бездушной ночи
никого я не спас и не поднял,
по-пустому слова расточил.
Ты ж таинственней черного неба,
золотей Мандельштамовых тайн.
Не меня б тебе знать, и не мне бы
за тобою ходить по пятам.
На земле не пророк и не воин,
истомленный твоей красотой,—
как мне горько, что я не достоин,
как мне стыдно моей прожитой!
Разве мне твой соблазн и духовность,
колокольной телесности свет?
В том, что я этой радостью полнюсь,
ничего справедливого нет.
Я ничтожней последнего смерда,
но храню твоей нежности звон,
что, быть может, одна и бессмертна
на погосте отпетых времен.
Мне и сладостно, мне и постыдно.
Ты — как дождь от лица до подошв.
Я тебя никогда не постигну,
но погибну, едва ты уйдешь.
Так прости мне, что заживо стыну.
что свой крест не умею нести,
и за стыд мой, за гнутую спину
и за малый талант мой — прости.
Пусть вся жизнь моя в ранах и в оспах,
будь что будет, лишь ты не оставь,
ты — мой свет, ты — мой розовый воздух,
смех воды поднесенной к устам.
Ты в одеждах и то как нагая,
а когда все покровы сняты,
сердце падает, изнемогая,
от звериной твоей красоты.
1968
Ежевечерне я в своей молитве
вверяю Богу душу и не знаю,
проснусь с утра или ее на лифте
опустят в ад или поднимут к раю.
Последнее совсем невероятно:
я весь из фраз и верю больше фразам,
чем бытию, мои грехи и пятна
видны и невооруженным глазом.
Я все приму, на солнышке оттаяв,
нет ни одной обиды незабытой;
но Судный час, о чем смолчал Бердяев,
встречать с виной страшнее, чем с обидой.
Как больно стать навеки виноватым,
неискупимо и невозмещенно,
перед сестрою или перед братом,-
к ним не дойдет и стон из бездны черной.
И все ж клянусь, что вся отвага Данта
в часы тоски, прильнувшей к изголовью,
не так надежна и не благодатна,
как свет вины, усиленный любовью.
Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели -
на то и жизнь, на то и воля Божья.
Мне это все открылось в Коктебеле
под шорох волн у черного подножья.
1984
Життя іде і все без коректур.
І час летить, не стишує галопу.
Давно нема маркізи Помпадур,
і ми живем уже після потопу.
Не знаю я, що буде після нас,
в які природа убереться шати.
Єдиний, хто не втомлюється, – час.
А ми живі, нам треба поспішати.
Зробити щось, лишити по собі,
а ми, нічого, – пройдемо, як тіні,
щоб тільки неба очі голубі
цю землю завжди бачили в цвітінні.
Щоб ці ліси не вимерли, як тур,
щоб ці слова не вичахли, як руди.
Життя іде і все без коректур,
і як напишеш, так уже і буде.
Але не бійся прикрого рядка.
Прозрінь не бійся, бо вони як ліки.
Не бійся правди, хоч яка гірка,
не бійся смутків, хоч вони як ріки.
Людині бійся душу ошукать,
бо в цьому схибиш – то уже навіки.
* * *
І засміялась провесінь: — Пора! —
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом —
дивлюсь: мій прадід, і пра-пра, пра-пра —
усі ідуть за часом, як за плугом.
За ланом лан, за ланом лан і лан,
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом,
вони уже в тумані — як туман —
усі вже йдуть за часом, як за плугом.
Яка важка у вічності хода! —
за Чорним Шляхом, за Великим Лугом.
Така свавільна, вільна, молода —
невже і я іду вже, як за плугом?!
І що зорю? Який засію лан?
За Чорним Шляхом, за Великим Лугом.
Невже і я в тумані — як туман —
і я вже йду за часом, як за плугом?..
* * *
Василь Дробот
Мы проходим по свету, как гости,
И не знаем, что ждет впереди,
И судьбою не полные горсти
Прижимаем неловко к груди:
Не просыпать бы милость Господню,
В каждой крошке бы радость найти,
Чтобы каждый согрет был и поднят,
И не мог затеряться в пути.
И дошел бы уверенно-робко,
До конца не утратив межи,
Где Земля чуть заметною тропкой
Через вечность и частность бежит,
Где теряет свои очертанья
Ненадежная сущность дорог,
Где прозрение делится тайной,
Но берет твою душу в залог
* * *
Не помнят души ничего...
Вновь упав на землю с неба,
Как на это души глянут?
А.Радковский
Не помнят души ничего,
Поскольку память – это тело.
А что душа? Какое дело
Ей до рожденья своего
В обличье новом? О былом
Она не помнит и не знает.
Ее судьба – тропа земная,
Не задержавшаяся в том,
Ушедшем теле… Хоть бы знак!
Ведь от себя, не от кого-то!
Но память – чудо, а не квота
И не дается просто так.
* * *
Всем приходит одно и то же.
Все по-разному говорят.
Наши правды не так похожи,
Как в штакетнике ряд на ряд.
Наши правды – не только слово
Или чувство меж многих строк,
Но и пропасть, где мостик сломан,
А проходу подходит срок.
А шагам не дано повторов,
И ложится у ног твоих
Лишь соломинка, по которой
Пробегаешь в последний миг.
* * *
Не зря над притчей слёзы льют:
Ты думаешь, легко?
Верблюд, верблюд, ещё верблюд,
И все — через ушко
Идут, бросая все дела,
Со всех концов Земли.
И вот ведь, тонкая игла,
А всё равно прошли
В ушко, роняя пот со лба,
Срезая прочь углы...
Такая странная судьба
У маленькой иглы.
* * *
Миг назад делал шаг ты вверх,
А теперь продолжаешь – вниз,
И – единственную из вех
Повторяешь уже «на бис»,
Гордо смотришь друзьям в глаза,
Поощрительный слышишь визг.
Что за поступь! Не взгляд – гроза!
А на деле – шагаешь вниз.
Вот и пройден твой к небу путь,
И не важен твой перевал:
Вспомнив это, когда-нибудь
Не припомнишь, как называл,
Что за дерево было там,
Снег ли мёл, или дождь косил…
Видно, сердцу, как и устам,
Не хватило на «дальше» сил.
Видно, в старость не нужно виз,
Просто, сдаться – великий грех.
Жизнь уходит по склону вниз,
Неизменно ступая вверх…
* * *
Так свершается Божий Суд –
Издевательски, но без зла.
И тебя уже не спасут
Ни решения, ни дела:
Занесёшься и сразу – в грязь!
И поднялся б, да не с руки.
И теряешь почёт и власть,
И ломаются каблуки,
И летишь головою в пол
С места ровного – сам собой…
Остаёшься и гол, и зол,
Без борьбы проигравшим бой.
Остаёшься… И милость в том,
Что остался, а не погиб…
После пряника Бог кнутом
Проверяет тебя на сгиб.
Велимир Хлебников
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды — невод, рыбы — мы,
Боги — призраки у тьмы.
П. Вяземский
Научи меня молиться,
Добрый ангел, научи:
Уст твоих благоуханьем
Чувства черствые смягчи!
Да во глубь души проникнут
Солнца вечного лучи,
Да в груди моей забьются
Благодатных слез ключи!
Дай моей молитве крылья,
Дай полет мне в высоту,
Дай мне веры безусловной
Высоту и теплоту!
Неповинных, безответных
Дай младенцев чистоту
И высокую, святую
Нищих духом простоту!
Дай, стряхнув земные узы
С прахом страннических ног,
Дай во мне угаснуть шуму
Битв житейских и тревог.
Да откроется Тобою
Мне молитвенный чертог,
Да в одну сольются думу
Смерть, бессмертие и Бог!
Галина Давыдова
В составе вашего одиночества –
тринадцать мыслей о сизых сумерках,
четыре с четвертью часа утренних
и ноль звонков – голосов из прошлого.
Стекут все реки, все камни сточатся,
все ветры стихнут – как будто умер кто,
все волки серые станут бурыми,
все звёзды ссыплются на пол крошками, -
и вы останетесь там, где заполночь
чернеет серый, сереет розовый,
разит разлукой от книг и загнанных
подальше в сердце всех мыслей пасмурных,
где снов не помнят, где злится заповедь
«не укради» - только будет поздно вам
её твердить над сгоревшей шапкою –
погаснут искры, поблекнут краски, и
на мягких лапах войдет раскаянье,
на холст тоски нанеся узорчатый
орнамент горького понимания
невозвратимости слов, никчемности
пустых стихов и уюта каменных
садов и стен...
Дмитрий Мельников
Там, где волк степной выдыхает начало дня,
там, где над рекой разгорается алый свет,
ты напой-напой, напомни мне про меня,
ибо смерти нет.
Нопой мне, напой мне,
что нас не догонит конвой,
по высохшей пойме
мы скоро вернемся домой,
мы скоро вернемся
туда, где покой и уют,
апрельское солнце
и бабушки в церкви поют,
И рычит кликуша на бездну святого огня,
я так долго слушал железо вокруг меня,
что уже не верю запилам про ад и рай,
спой мне, что с нами было, давай, давай...
* * *
Приди же ко мне, и услышишь хор голосов
совершенно победоносных - так музыка не звучит -
это узор полыни на рифах могильных плит.
Приди же ко мне, и такое узнаешь, что впрок
запасаться не станешь при конце всех почт и дорог.
Во мраке бетонных рощ тебе прокричит петух,
трижды тебя предаст твой православный дух,
здравый смысл отпадет, как короста, с твоей спины,
кожа имени лопнет, и станут видны ремни
гордости и сладострастья - приводные в твоей судьбе,
и тяжелый рок отзвучит, предоставив тебя – тебе.
Приди же на место мое - вдохни дыханье гиен
гибели и забвенья - предложи им себя взамен
всего остального мира, и узнай, что подвиг твой сер,
а последнее мужество - полумера в ряду полумер.
Никаких полномочий, никакой возможности, кроме,
как петь на столбе в горящей цветной соломе,
в пух и прах раздирая глотку, уже не чувствуя плоти,
превращаясь в огонь, божественный по природе.
* * *
Когда прабабку увели из рая,
пришла зима и начались снега.
Снег пальчиками трогала нагая,
и лёгкая и быстрая нога.
И не было ни ноября, ни скуки –
не названным открылся белый свет.
– Белым-бело, – она сказала в муке.
– Белым-бело, – услышала в ответ.
Следов цепочку тут же заметало.
От мира и от рая далеки...
Она ещё не ясно понимала,
что руку греть, что греться от руки.
* * *
Господь небес и огня,
Господь воды и земли,
сфотографируй меня
в мои блаженные дни,
когда горит бересклет,
цветет в полях иван-чай,
и расставания нет,
и невозможна печаль,
чтобы на карточке той,
среди твоей черноты,
я был такой же простой,
и невозможный, как Ты,
чтобы в момент, когда Ты,
из тьмы достанешь меня,
не исказились черты,
при свете Судного дня.
* * *
Перечитал, прочувствовал, прожил -
как поле перешел по середине лета,
и сам в уста померкшие вложил
обол прижизненного света.
Прожил, прочувствовал, как новый Полифем,
всю прелесть дудочки, мой Боже,
про смерть и про любовь, и про печаль, ничем
неутолимую, но все же
конечную... И вот в конце пути,
поняв, что Петр звенит ключами,
сказал Тебе на радостях: "Прости!",
столь невозможное в начале.
* * *
Ее душа очистилась в огне
от пролежней, от крови, от камней,
от слепоты - ото всего, что было
навершием ее живой могилы.
Ее душа устала воевать
и медленно поворотилась вспять
к началу полнозвучья, где слышны
божественные звуки тишины.
И тишина божественного смысла
окутала творение свое
и погрузила в инобытие,
прощая грех самоубийства.
Нужда и страх, страдание и смерть -
все рухнуло - осталась только твердь
небесных сил - и среди них твой голос,
твой ум, твоя сердечная веселость.
* * *
С теченьем лет, с теченьем дней
душа, живущая во мне,
с печальным шумом обнажалась
и становилось все ясней,
что это небо – из металла,
и эти губы – тоже зря,
что сделанного слишком мало,
и что конец календаря.
* * *
Там, где сердце твое не сгорит
на полынном огне,
начинается вид
горизонта на черной стерне,
начинается рать
белых ангелов, нимф и харит,
там, где сердце твое не сгорит
и не сможет упасть.
Высоко-высоко
ты за ними взлетишь в небеса,
широко-широко
расщеперишь пустые глаза,
и увидишь во сне
то, чем ты пренебрег наяву -
как по черной стерне
ветер гонит сухую траву...
Евгений Рейн
В последней пустой электричке
Пойми за 15 минут,
Что прожил ты жизнь по привычке,
Кончается этот маршрут.
Выходишь прикуривать в тамбур,
А там уже нет никого.
Пропойца спокойный, как ангел,
Тулуп расстелил наголо.
И видит он русскре море,
Стакан золотого вина.
И слышит, как в белом соборе
Его отпевает страна.
Зураб Ртвелиашвили
перевел Виталий Науменко
Это их право – родиться несколько раньше смерти,
чтобы под музыку на цыпочках семенить,
ночью ли, осторожно, путаясь ли в рассвете,
в сеть залучая ветер, танец без имени.
Это их право – убить в себе бескорыстно чувство,
коли оно бессильно перевозмочь корысть,
тридцать лет шествовать в тридесятое царство
и, досягнув совершенства, счастия не обресть.
Это их право – выстроить вавилонскую башню
с цепью ничтожных бойниц по громоздкой стене,
в гильдии избранных перебиваться чушью,
реки кроить, всё, что вне, оставляя в тени.
Их желанье понятно: двигаться в пустоту,
подгибаясь под грузом, не видя, что слева, что справа,
безмятежно уйти в ослепляющую высоту,
умереть подле будущего – их право.
Игорь Северянин
Встречаются, чтоб разлучаться...
Влюбляются, чтобы разлюбить...
Мне хочется расхохотаться,
И разрыдаться - и не жить!
Клянутся, чтоб нарушить клятвы...
Мечтают, чтоб клянуть мечты...
О, скорбь тому, кому понятны
Все наслаждения тщетны!..
В деревне хочется столицы...
В столице хочется глуши...
И всюду человечьи лица
Без человеческой души...
Как часто красота уродна
И есть в уродстве красота...
Как часто низость благородна
И злы невинные уста.
Так как же не расхохотаться,
Не разрыдаться, как же жить,
Когда возможно расставаться,
Когда возможно разлюбить?!
1916
Мне плакать хочется о том, чего не будет,
Но что, казалось бы, свободно быть могло...
Мне плакать хочется о невозможном чуде,
В твои, Несбывная, глаза смотря светло...
Мне плакать хочется о празднике вселенском,
Где справедливость облачается в виссон...
Мне плакать хочется о чем-то деревенском,
Таком болезненном, как белый майский сон.
Мне плакать хочется о чем-то многом, многом
Неудержимо, безнадежно, горячо
О нелюбимом, о бесправном, о безногом,
Но большей частью — ни о ком и ни о чем...
1917
Марина Цветаева
Большими тихими дорогами,
Большими тихими шагами...
Душа, как камень, в воду брошенный
Всё расширяющимися кругами...
Та глубока - вода, и та темна - вода...
Душа на все века - схоронена в груди.
И так достать ее оттуда надо мне,
И так сказать я ей хочу: в мою иди!
27 апреля 1920
Ты пишешь перстом на песке,
А я подошла и читаю.
Уже седина на виске.
Моя голова -- золотая.
Как будто в песчаный сугроб
Глаза мне зарыли живые.
Так дети сияющий лоб
Над Библией клонят впервые.
Уж лучше мне камень толочь!
Нет, горлинкой к воронам в стаю!
Над каждой песчинкою -- ночь.
А я все стою и читаю.
* * *
Ты пишешь перстом на песке,
А я твоя горлинка, Равви!
Я первенец твой на листке
Твоих поминаний и здравий.
Звеню побрякушками бус,
Чтоб ты оглянулся -- не слышишь!
О Равви, о Равви, боюсь --
Читаю не то, что ты пишешь!
А сумрак крадется, как тать,
Как черная рать роковая.
Ты знаешь -- чтоб лучше читать --
О Равви -- глаза закрываю...
Ты пишешь перстом на песке...
Москва, Пасха 1920
Анна Ахматова
Вечерние часы перед столом.
Непоправимо белая страница.
Мимоза пахнет Ниццей и теплом.
В луче луны летит большая птица.
И, туго косы на ночь заплетая,
Как будто завтра нужны будут косы,
В окно гляжу я, больше не грустя,
На море, на песчаные откосы.
Какую власть имеет человек,
Который даже нежности не просит!
Я не могу поднять усталых век,
Когда мое он имя произносит.
1913
Забудут? - вот чем удивили!
Меня забывали не раз,
Сто раз я лежала в могиле,
Где, может быть, я и сейчас.
А Муза и глохла и слепла,
В земле истлевала зерном,
Чтоб после, как Феникс из пепла,
В эфире восстать голубом.
21 февраля 1957. Ленинград.
Не знаю, что меня вело
Тогда над безднами такими.
1961
Не смущаюсь я речью обидною,
Никого ни в чем не виню.
Ты кончину, мне дай не постыдную
За постыдную жизнь мою.
1910-е годы
Смирение! - не ошибись дверьми,
Войди сюда и будь всегда со мною.
Мы долго жили с разными людьми
И разною дышали тишиною.
Февраль 1960
Там такие бродят души, -
Спят такие сны...
И я все согласна слушать,
Кроме тишины.
1962
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
Когда шуршат в овраге лопухи
И никнет гроздь рябины желто-красной,
Слагаю я веселые стихи
О жизни тленной, тленной и прекрасной.
Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь
Пушистый кот, мурлыкает умильней,
И яркий загорается огонь
На башенке озерной лесопильни.
Лишь изредка прорезывает тишь
Крик аиста, слетевшего на крышу.
И если в дверь мою ты постучишь,
Мне кажется, я даже не услышу.
1912
Уильям Блейк
В одно мгновенье видеть Вечность,
Огромный мир— в зерне песка,
В единой горсти— бесконечность,
И небо— в чашечке цветка.
Х. Кортасар
Ты видел
ты истинно видел
снег звёзды шершавые руки ветра
Ты трогал
ты подлинно трогал
хлеб чашку волосы женщины которую ты любил
Ты жизнь ощущал
Словно удар в лицо
Словно мгновенье паденье бегство
Ты знал
каждой порой кожи ты знал
Вот глаза твои руки твои сердце твоё
Необходимо от них отказаться
необходимо выплакать их
необходимо придумать их заново
* * *
Когда небесной розы лепестки
Нам отсчитают время возвращенья
И неподвижною безмолвной тенью
Застынут слов холодные ростки,—
Пусть нас любовь проводит до реки,
Где отойдет челнок— спустя мгновенье,
Пусть имя легкое твое, в смятенье,
Проснется в линиях моей руки.
Я выдумал тебя— я существую,
Орлица, с берега, из тьмы слежу я,
Как гордо ты паришь, мое созданье,
И тень твоя— сверкание огня,
Из-под небес я слышу заклинанье,
Которым ты воссоздаешь меня...
Нью-Дели 1968 г.
* * *
Когда почти неслышно, запоздало,
Жизнь всё же возвращается: дыханьем
прохлады, облаком летящей гранью
стакана— как в нём солнце заиграло!—
и в утренней лазури замелькала
стремительная тень пичуги ранней,
а поцелуй— лишь губ воспоминанье
о том, что раньше сердце обжигало.—
я вновь тебя рождаю; в мире целом
лишь ореол твой, как и прежде, ярок
(он сохранил все многоцветье детства),
Ты одиночество преодолела.
любовь и заркало— твой мне подарок,
но мне в него не суждено глядеться.
Эри Эамелэ
Это меня. Пропустите.
С собой не зову никого,
Впрочем... Если хотите,
Но нету там ничего.
Для одного - дорога,
Для одного - жилье,
Черный пес у порога...
Каждого ждет свое.
Каждому - срок расплаты,
Каждому есть судьба.
Это - мои утраты!
Это - моя борьба!
Долгое ожиданье -
Руки мои пусты...
Это - мои метанья!
Это - мои мечты.
Я подхожу к порогу.
С собой не зову никого,
Это моя дорога.
Нет там для вас ничего
.
Борис Чичибабин
Трепещу перед чудом Господним,
потому что в бездушной ночи
никого я не спас и не поднял,
по-пустому слова расточил.
Ты ж таинственней черного неба,
золотей Мандельштамовых тайн.
Не меня б тебе знать, и не мне бы
за тобою ходить по пятам.
На земле не пророк и не воин,
истомленный твоей красотой,—
как мне горько, что я не достоин,
как мне стыдно моей прожитой!
Разве мне твой соблазн и духовность,
колокольной телесности свет?
В том, что я этой радостью полнюсь,
ничего справедливого нет.
Я ничтожней последнего смерда,
но храню твоей нежности звон,
что, быть может, одна и бессмертна
на погосте отпетых времен.
Мне и сладостно, мне и постыдно.
Ты — как дождь от лица до подошв.
Я тебя никогда не постигну,
но погибну, едва ты уйдешь.
Так прости мне, что заживо стыну.
что свой крест не умею нести,
и за стыд мой, за гнутую спину
и за малый талант мой — прости.
Пусть вся жизнь моя в ранах и в оспах,
будь что будет, лишь ты не оставь,
ты — мой свет, ты — мой розовый воздух,
смех воды поднесенной к устам.
Ты в одеждах и то как нагая,
а когда все покровы сняты,
сердце падает, изнемогая,
от звериной твоей красоты.
1968
Ежевечерне я в своей молитве
вверяю Богу душу и не знаю,
проснусь с утра или ее на лифте
опустят в ад или поднимут к раю.
Последнее совсем невероятно:
я весь из фраз и верю больше фразам,
чем бытию, мои грехи и пятна
видны и невооруженным глазом.
Я все приму, на солнышке оттаяв,
нет ни одной обиды незабытой;
но Судный час, о чем смолчал Бердяев,
встречать с виной страшнее, чем с обидой.
Как больно стать навеки виноватым,
неискупимо и невозмещенно,
перед сестрою или перед братом,-
к ним не дойдет и стон из бездны черной.
И все ж клянусь, что вся отвага Данта
в часы тоски, прильнувшей к изголовью,
не так надежна и не благодатна,
как свет вины, усиленный любовью.
Все вглубь и ввысь! А не дойду до цели -
на то и жизнь, на то и воля Божья.
Мне это все открылось в Коктебеле
под шорох волн у черного подножья.
1984
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2007-11-09 11:49 am (UTC)no subject
Date: 2007-11-09 12:05 pm (UTC)no subject
Date: 2007-11-09 12:11 pm (UTC)no subject
Date: 2007-11-09 02:35 pm (UTC)no subject
Date: 2007-11-09 02:37 pm (UTC)no subject
Date: 2007-11-09 03:13 pm (UTC)no subject
Date: 2007-11-10 12:58 am (UTC)Иосиф Бродский
Мы незримы будем, чтоб снова
в ночь играть, а потом искать в голубом явлении слова
ненадежную благодать.
До того ли звук осторожен?
Для того ли имен драже?
Существуем по милости Божьей
вопреки словесам ворожей.
И светлей неоржавленной стали
мимолетный овал волны.
Мы вольны различать детали,
мы речной тишины полны.
Пусть не стали старше и строже
и живем на ребре реки,
мы покорны милости Божьей
крутизне дождей вопреки.
* * *
Над утлой мглой столь кратких поколений,
пришедших в мир, как посетивших мир,
нет ничего достойней сожалений,
чем свет несвоевременных мерил.
По городам, поделенным на жадность,
он катится, как розовый транзит,
о, очень приблизительная жалость
в его глазах намеренно скользит.
Но снежная Россия поднимает
свой утлый дым над крышами имен,
как будто он еще не понимает,
но всё же вскоре осознает он
ее полуовальные портреты,
ее глаза, а также голоса,
к эстетике минувшего столетья
анапесты мои соотнеся.
В иных домах, над запахами лестниц,
над честностью, а также над жульем,
мы доживем до аналогий лестных,
до сексуальных истин доживем.
В иных домах договорим о славе,
и в жалости потеющую длань,
как в этих скудных комнатах, оставим
агностицизма северную дань.
Прости, о, Господи, мою витиеватость,
неведенье всеобщей правоты
среди кругов, овалами чреватых,
и столь рациональной простоты.
Прости меня -- поэта, человека --
о, кроткий Бог убожества всего,
как грешника или как сына века,
всего верней -- как пасынка его.
* * *
Сонет к зеркалу
Не осуждая позднего раскаянья,
не искажая истины условной,
ты отражаешь Авеля и Каина,
как будто отражаешь маски клоуна.
Как будто все мы — только гости поздние,
как будто наспех поправляем галстуки,
как будто одинаково — погостами —
покончим мы, разнообразно алчущие.
Но, сознавая собственную зыбкость,
Ты будешь вновь разглядывать улыбки
и различать за мишурою ценность,
как за щитом самообмана — нежность...
О, ощути за суетностью цельность
и на обычном циферблате — вечность!
* * *
Стихи о принятии мира
Я. Гордину
Все это было, было.
Все это нас палило.
Все это лило, било,
вздергивало и мотало,
и отнимало силы,
и волокло в могилу,
и втаскивало на пьедесталы,
а потом низвергало,
а потом -- забывало,
а потом вызывало
на поиски разных истин,
чтоб начисто заблудиться
в жидких кустах амбиций,
в дикой грязи простраций,
ассоциаций, концепций
и — просто среди эмоций.
Но мы научились драться
и научились греться
у спрятавшегося солнца
и до земли добираться
без лоцманов, без лоций,
но — главное — не повторяться.
Нам нравится постоянство.
Нам нравятся складки жира
на шее у нашей мамы,
а также — наша квартира,
которая маловата
для обитателей храма.
Нам нравится распускаться.
Нам нравится колоситься.
Нам нравится шорох ситца
и грохот протуберанца,
и, в общем, планета наша,
похожая на новобранца,
потеющего на марше.
3 декабря 1958
* * *
Издержки духа — выкрики ума
и логика, — вы равно хороши,
когда опять белесая зима
бредет в полях безмолвнее души.
О чем тогда я думаю один,
зачем гляжу ей пристально вослед.
На этот раз декабрь предвосхитил
ее февральских оттепелей свет.
Какие предстоят нам холода.
Но, обогреты давностями, мы
не помним, как нисходят города
на тягостные выдохи зимы.
Безумные и злобные поля!
Безумна и безмерна тишина их.
То не покой, то темная земля
об облике ином напоминает.
Какой-то ужас в этой белизне.
И вижу я, что жизнь идет как вызов
бесславию, упавшему извне
на эту неосознанную близость.
10 декабря 1960
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 12:58 am (UTC)Приходит время сожалений.
При полусвете фонарей,
при полумраке озарений
не узнавать учителей.
Так что-то движется меж нами,
живет, живет, отговорив,
и, побеждая временами,
зовет любовников своих.
И вся-то жизнь — биенье сердца,
и говор фраз, да плеск вины,
и ночь над лодочкою секса
по светлой речке тишины.
Простимся, позднее творенье
моих навязчивых щедрот,
побед унылое паренье
и утлой нежности полет.
О Господи, что движет миром,
пока мы слабо говорим,
что движет образом немилым
и дышит обликом моим.
Затем, чтоб с темного газона
от унизительных утрат
сметать межвременные зерна
на победительный асфальт.
О, все приходит понемногу
и говорит — живи, живи.
Кружи, кружи передо мною
безумным навыком любви.
Свети на горестный посев,
фонарь сегодняшней печали,
и пожимай во тьме плечами
и сокрушайся обо всех.
февраль - март 1961
* * *
Прости волнение и горечь
в моих словах, прости меня,
я не участник ваших сборищ,
и, как всегда, день ото дня
я буду чувствовать иное
волненье, горечь, но не ту.
Овладевающее мною
зимой в Таврическом саду
пинает снег и видит -- листья,
четыре времени в году,
четыре времени для жизни,
а только гибнешь на лету
в каком-то пятом измереньи,
растает снег, не долетев,
в каком-то странном изумленьи
поля умолкнут, опустев,
утихнут уличные звуки,
настанет Пауза, а я
твержу на лестнице от скуки:
прости меня, любовь моя.
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 01:02 am (UTC)страдальцы торопливые, увы,
ведь мужество смешно, забавен страх,
легко теперь остаться в дураках.
Пойди пойми, над чем смеется век,
о, как тебе неловко, человек.
* * *
Шаги и шорох утренних газет,
и шум дождя, и вспышки сигарет,
и утреннего света пелена,
пустые тени пасмурного дня,
и ложь, и правда, что-нибудь возьми,
что движет невеселыми людьми.
Так чувствуешь все чаще в сентябре,
что все мы приближаемся к поре
безмерной одинокости души,
когда дела всЈ так же хороши,
когда всЈ так же искренни слова
и помыслы, но прежние права,
которые ты выдумал в любви
к своим друзьям, — зови их, не зови,
звони им — начинают увядать,
и больше не отрадно увидать
в иной зиме такой знакомый след,
в знакомцах новых тот же вечный свет.
* * *
Но плакать о себе — какая ложь!
Как выберешь ты, так и проживешь.
Так научись минутой дорожить,
которую дано тебе прожить,
не успевая все пересмотреть,
в которой можно даже умереть,
побольше думай, друг мой, о себе,
оказываясь в гуще и в гурьбе,
быстрее выбирайся и взгляни
хоть раз — не изнутри — со стороны.
Так выбирай светящийся подъезд,
или пластмассу театральных мест,
иль дом друзей, былое возлюбя.
Но одного не забывай — себя.
Окончен день. Но это для него,
да, для полугероя моего.
А здесь все те же длятся чудеса,
здесь, как и прежде, время три часа,
а может быть — часы мои не лгут --
здесь вечность без пятнадцати минут.
* * *
...Мой голос, торопливый и неясный,
тебя встревожит горечью напрасной,
и над моей ухмылкою усталой
ты склонишься с печалью запоздалой,
и, может быть, забыв про все на свете,
в иной стране — прости! — в ином столетьи
ты имя вдруг мое шепнешь беззлобно,
и я в могиле торопливо вздрогну.
23 января 1962
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 01:03 am (UTC)которая согнать его сумела
своим кивком с холмов родной земли».
Должно быть, в мщеньи выше нет предела.
Конечно, достигая до небес,
начнет гулять, дымить противоборство.
Не стоит крыш снимать, чтоб видел лес
сей быстрый труд, настойчивость, упорство.
Все в ход пойдет: смола, навоз, трава,
должно быть, в виде той петли разложат
в горящем очаге свои дрова.
Пусть ветер им поможет. Пусть поможет.
Нет, никогда ничья на свете власть
и всех стихий внезапное движенье
не явит ту, что просто родилась
и вот живет в их злом воображеньи.
Лес по краям. Блестящий снег хрустит,
никак не различить теней нерезких,
свидетелей того, как слабый мстит.
И он пошел во тьму с холмов еврейских.
1962
* * *
Не то Вам говорю, не то
твержу с гримасой неуместной.
Рассудок мой что решето,
а не сосуд с водой небесной.
В худую пору взялся я
расписываться в чувстве чистом, —
полна сейчас душа моя
каким-то сором ненавистным.
Простите описанье чувств,
фальшивую и злую ноту,
всю болтовню, но больше — грусть,
за матушку ее — длинноту.
Простите, что разверз сей хлев
пред Вами, Господи, простите.
Как будто, ног не отерев,
я в дом влезал... И не грустите:
ведь я-то помню свой оскал,
а также цену рифмованью,
а также все, что здесь искал
в грошовом самобичеваньи.
О не жалейте Ваших слов
о нас. Вы знаете ли сами,
что неубыточно любовь
делить Вам можно с небесами.
1962
* * *
Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.
1963-1964
* * *
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.
Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.
Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.
январь 1964
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 01:04 am (UTC)Есть мистика. Есть вера. Есть Господь.
Есть разница меж них. И есть единство.
Одним вредит, других спасает плоть.
Неверье — слепота, а чаще — свинство.
Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх.
Однако, интерес у всех различен.
Бог органичен. Да. А человек?
А человек, должно быть, ограничен.
У человека есть свой потолок,
держащийся вообще не слишком твердо.
Но в сердце льстец отыщет уголок,
и жизнь уже видна не дальше черта.
Таков был доктор Фауст. Таковы
Марло и Гёте, Томас Манн и масса
певцов, интеллигентов унд, увы,
читателей в среде другого класса.
Один поток сметает их следы,
их колбы — доннерветтер! — мысли, узы...
И дай им Бог успеть спросить: «Куды?!» —
и услыхать, что вслед им крикнут Музы.
А честный немец сам дер вег цурюк,
не станет ждать, когда его попросят.
Он вальтер достает из теплых брюк
и навсегда уходит в вальтер-клозет.
* * *
А. А. Ахматовой
Номинально пустынник,
но в душе — скандалист,
отдает за полтинник --
за оранжевый лист --
свои струпья и репья,
все вериги -- вразвес, --
деревушки отрепья,
благолепье небес.
Отыскав свою чашу,
он, не чувствуя ног,
устремляется в чащу,
словно в шумный шинок,
и потом, с разговенья,
там горланит в глуши,
обретая забвенье
и спасенье души.
На последнее злато
прикупив синевы,
осень в пятнах заката
песнопевца листвы
учит щедрой разлуке.
Но тому -- благодать --
лишь чужбину за звуки,
а не жизнь покидать.
20 сентября 1965
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 01:04 am (UTC)прощаюсь навсегда с твоим порогом.
Не шелохнется град, не встрепенется весь
от голоса приглушенного.
С Богом!
По лестнице, на улицу, во тьму...
Перед тобой — окраины в дыму,
простор болот, вечерняя прохлада.
Я не преграда взору твоему,
словам твоим печальным — не преграда.
И что оно — отсюда не видать.
Пучки травы... и лиственниц убранство...
Тебе не в радость, мне не в благодать
безлюдное, доступное пространство.
1966
* * *
Мать говорит Христу:
— Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я пойду домой?
Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть мертв или жив?
Он говорит в ответ:
— Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.
1971
* * *
В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца,
24 декабря 1987
* * *
Чем больше черных глаз, тем больше переносиц,
а там до стука в дверь уже подать рукой.
Ты сам себе теперь дымящий миноносец
и синий горизонт, и в бурях есть покой.
Носки от беготни крысиныя промокли.
К лопаткам приросла бесцветная мишень.
И к ней, как чешуя, прикованы бинокли
не видящих меня смотря каких женьшень.
У северных широт набравшись краски трезвой,
(иначе — серости) и хлестких резюме,
ни резвого свинца, ни обнаженных лезвий,
как собственной родни, глаз больше не бздюме.
Питомец Балтики предпочитает Морзе!
Для спасшейся души — естественней петит!
И с уст моих в ответ на зимнее по морде
сквозь минные поля эх яблочко летит.
1987
* * *
no subject
Date: 2007-11-10 01:04 am (UTC)Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
используй, чтоб холод почувствовать, щели
в полу, чтоб почувствовать голод -- посуду,
а что до пустыни, пустыня повсюду.
Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
огонь, очертанья животных, вещей ли,
и — складкам смешать дав лицо с полотенцем —
Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
Представь трех царей, караванов движенье
к пещере; верней, трех лучей приближенье
к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
(Младенец покамест не заработал
на колокол с эхом в сгустившейся сини).
Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.
1989
* * *
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.
Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всЈ, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.
Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.
Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.
25 декабря 1990
* * *
Она надевает чулки, и наступает осень;
сплошной капроновый дождь вокруг.
И чем больше асфальт вне себя от оспин,
тем юбка длинней и острей каблук.
Теперь только двум колоннам белеть в исподнем
неловко. И голый портик зарос. С любой
точки зрения, меньше одним Господним
Летом, особенно — в нем с тобой.
Теперь если слышится шорох, то — звук ухода
войск безразлично откуда, знамЈн трепло.
Но, видно, суставы от клавиш, что ждут бемоля,
себя отличить не в силах, треща в хряще.
И в форточку с шумом врывается воздух с моря
— оттуда, где нет ничего вообще.
17 сентября 1993