Смешной романс. Да, все мы таковы, страдальцы торопливые, увы, ведь мужество смешно, забавен страх, легко теперь остаться в дураках. Пойди пойми, над чем смеется век, о, как тебе неловко, человек.
* * *
Шаги и шорох утренних газет, и шум дождя, и вспышки сигарет, и утреннего света пелена, пустые тени пасмурного дня, и ложь, и правда, что-нибудь возьми, что движет невеселыми людьми. Так чувствуешь все чаще в сентябре, что все мы приближаемся к поре безмерной одинокости души, когда дела всЈ так же хороши, когда всЈ так же искренни слова и помыслы, но прежние права, которые ты выдумал в любви к своим друзьям, — зови их, не зови, звони им — начинают увядать, и больше не отрадно увидать в иной зиме такой знакомый след, в знакомцах новых тот же вечный свет.
* * *
Но плакать о себе — какая ложь! Как выберешь ты, так и проживешь. Так научись минутой дорожить, которую дано тебе прожить, не успевая все пересмотреть, в которой можно даже умереть, побольше думай, друг мой, о себе, оказываясь в гуще и в гурьбе, быстрее выбирайся и взгляни хоть раз — не изнутри — со стороны. Так выбирай светящийся подъезд, или пластмассу театральных мест, иль дом друзей, былое возлюбя. Но одного не забывай — себя. Окончен день. Но это для него, да, для полугероя моего. А здесь все те же длятся чудеса, здесь, как и прежде, время три часа, а может быть — часы мои не лгут -- здесь вечность без пятнадцати минут.
* * *
...Мой голос, торопливый и неясный, тебя встревожит горечью напрасной, и над моей ухмылкою усталой ты склонишься с печалью запоздалой, и, может быть, забыв про все на свете, в иной стране — прости! — в ином столетьи ты имя вдруг мое шепнешь беззлобно, и я в могиле торопливо вздрогну.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
no subject
Date: 2007-11-10 01:02 am (UTC)страдальцы торопливые, увы,
ведь мужество смешно, забавен страх,
легко теперь остаться в дураках.
Пойди пойми, над чем смеется век,
о, как тебе неловко, человек.
* * *
Шаги и шорох утренних газет,
и шум дождя, и вспышки сигарет,
и утреннего света пелена,
пустые тени пасмурного дня,
и ложь, и правда, что-нибудь возьми,
что движет невеселыми людьми.
Так чувствуешь все чаще в сентябре,
что все мы приближаемся к поре
безмерной одинокости души,
когда дела всЈ так же хороши,
когда всЈ так же искренни слова
и помыслы, но прежние права,
которые ты выдумал в любви
к своим друзьям, — зови их, не зови,
звони им — начинают увядать,
и больше не отрадно увидать
в иной зиме такой знакомый след,
в знакомцах новых тот же вечный свет.
* * *
Но плакать о себе — какая ложь!
Как выберешь ты, так и проживешь.
Так научись минутой дорожить,
которую дано тебе прожить,
не успевая все пересмотреть,
в которой можно даже умереть,
побольше думай, друг мой, о себе,
оказываясь в гуще и в гурьбе,
быстрее выбирайся и взгляни
хоть раз — не изнутри — со стороны.
Так выбирай светящийся подъезд,
или пластмассу театральных мест,
иль дом друзей, былое возлюбя.
Но одного не забывай — себя.
Окончен день. Но это для него,
да, для полугероя моего.
А здесь все те же длятся чудеса,
здесь, как и прежде, время три часа,
а может быть — часы мои не лгут --
здесь вечность без пятнадцати минут.
* * *
...Мой голос, торопливый и неясный,
тебя встревожит горечью напрасной,
и над моей ухмылкою усталой
ты склонишься с печалью запоздалой,
и, может быть, забыв про все на свете,
в иной стране — прости! — в ином столетьи
ты имя вдруг мое шепнешь беззлобно,
и я в могиле торопливо вздрогну.
23 января 1962
* * *